«Военное дело – это тоже творчество»: Владимир Ращук – о жизни после фронта, актерской профессии и отцовстве

Украинский актер театра и кино, капитан НГУ с позывным «Артист» Владимир Ращук привык жить на грани двух реальностей: творчества и военного дела. Он похудел почти на 40 килограммов и после фронта, ранений и контузий вышел на сцену бодибилдинга и убежден, что искусство способно реабилитировать лучше любых лекарств.

В эксклюзивном интервью с редакцией сайта 1plus1 о службе и профессии Владимира Ращука, отцовстве, дисциплине, страхах и мечте построить собственный дом – читайте далее.

– Ваша жизнь сейчас как будто разделена на две реальности – военная служба и кино. Где сегодня вам психологически сложнее?

С началом полномасштабного вторжения мне вообще не верилось, что я когда-нибудь смогу вернуться к профессии. И то, что через три года я впервые смог встать в кадр – прямо на ротации – стало для меня ключевым поворотом. Тогда я понял: искусство реабилитирует и реанимирует меня гораздо лучше, чем капельницы и госпитали после всех травм и контузий.

Совмещать военную службу и актерство сейчас действительно непросто – специфика кардинально разная. Но именно это держит меня в равновесии, не дает сойти с ума. Обе профессии для меня органичны, а вот их сочетание иногда вызывает внутренний диссонанс.

Военное дело тоже творческое, тоже креативное – просто по-другому. Другого варианта жизни у меня сейчас нет: для сохранения себя, продолжения борьбы и гражданской адаптации это сочетание мне необходимо.

– С начала полномасштабного вторжения вы сознательно пошли защищать страну. Изменил ли этот выбор ваше отношение к профессии актера?

24 февраля 2022 года я пошел в батальон добровольцем, а впоследствии был мобилизован. В ужасе войны я был почти уверен, что вряд ли когда-нибудь вернусь к профессии. Были периоды, когда во время полномасштабной войны я относился к актерству как к чему-то несерьезному, ведь основные силы должны быть на фронте, в борьбе, в идее. Это ощущение, по сути, остается со мной до сих пор.

Но кардинально изменилось мое отношение к самой профессии. Опыт, который я приобрел на войне, стал частью меня – я теперь совсем другого актерского качества, в совершенно иной форме. И этим опытом хочу делиться, хочу его масштабировать. Планы – и актерские, и не только – стали гораздо амбициознее, а значит, и требований к себе стало больше.

Сегодня профессия для меня – одна из главных задач: благодаря ей я могу говорить с людьми о масштабе, о боли, о потерях, о ценностях, о любви. Это гораздо более сильное и мощное оружие, чем было до вторжения.

– В детстве вы вообще мечтали о сцене, или эта профессия появилась в вашей жизни случайно?

С детства в Мариуполе я был очень активным парнем: капитан школьной команды КВН, Дед Мороз и ведущий на всех мероприятиях. Но чтобы это стало профессией – об этом я даже не думал. Мою активность скорее замечала сестра. Я же хотел быть хулиганом, постоянно тянулся к разным компаниям, и сестра, чтобы я не пошел по кривой дорожке, отдала меня в театральную студию при Мариупольском театре.

Это, по сути, и была моя первая сцена, и она меня по-настоящему увлекла. Мы ставили чеховского «Медведя», и на фестивале любительского театра я получил премию за лучшую мужскую роль.

А когда пришел момент выбора, куда поступать, сестра просто сказала: «Я уже все нашла, поэтому ты едешь в Киев». Так я и поступил, и остался здесь. И эта профессия стала для меня чем-то большим, чем просто профессия, ведь теперь это моя жизнь.

– Помните свою первую роль? Какой она была?

О первой роли я уже упомянул – это любительский театр в Мариуполе, чеховская пьеса «Медведь». А вторая роль была очень классной: спектакль о детях в годы войны под названием «Последние свидетели». Мы много раз играли ее на малой сцене Мариупольского театра, и она имела большой успех.

– А бывали ли моменты, когда хотелось бросить актерство?

Бросить актерство хотелось много раз. Я человек простой, и все эти интриги, все закулисные игры, которых в профессии хватает, ужасно раздражали меня на первых этапах. Раздражают и до сих пор: почему нельзя, чтобы все было просто и честно?

Помню, приезжал к своей учительнице в Мариуполь, режиссеру-педагогу Добруновой Анжелике Аргановне, и говорил:

«Там все волки, готовые тебя сожрать. Я, пожалуй, уйду». А она ответила: «А ты от своего педагога уже все взял? Ты его перерос?».

И тогда я понял: нужно работать над своим профессионализмом, становиться лучше, брать максимум от каждого, кто попадается на пути. А когда перерос учителя – идти дальше. Так в жизни и происходило.

Уже непосредственно на войне веры в то, что я когда-нибудь вернусь к профессии, не было вовсе. Но она мне на фронте очень помогала – и в коммуникации, и в организации людей, и в креативном мышлении. Я ей за это очень благодарен. И теперь, на пятом году войны, понимаю: если бы не профессия, выдержать все это было бы значительно тяжелее.

– Ваш сын уже успел дебютировать в кино, будучи еще младенцем. Если бы через 20 лет Ярема сказал: «Папа, хочу быть актером», что бы вы ответили?

Так сложилось, что Яремка должен был родиться в ноябре и быть Скорпионом, но появился на свет на месяц раньше, став Весами, почти перед моим днем рождения, 5 октября. На мой взгляд, Весы - очень творческий знак, и я в это как-то верю. Он с детства очень, можно сказать, артистичен.

Если у него появится желание стать актером, то я не буду против. Единственное, что обязательно объясню: это серьезная профессия, а не шутки, и относиться к ней нужно серьезно, потому что на тебе лежит большая ответственность. Многим кажется, что актер просто вышел, покрутился и все. А на самом деле это очень тяжелый труд: смены по 16 часов, зимой снимаешь лето, летом – зиму, жара или мороз, горы текста, каскадерские трюки, самые разнообразные условия. Когда я сам начинал в этой профессии, я этого не понимал.

Поэтому я, пожалуй, буду «за», потому что задатки у него есть, и генетически, и внешне. Говорю это не потому, что он мой сын: он действительно очень хороший парень. А вот о том, что работать будет тяжело, я его предупрежу.

– А если он скажет: «Хочу стать военным»?

С военной службой сложнее. Знаете, наша армия до полномасштабного вторжения не ассоциировалась с престижем. К сожалению, мы жили во времена после распада Советского Союза, когда нас разоружали, а к военным не было особого уважения ни со стороны СМИ, ни вообще. Часто это были деградировавшие постсоветские формирования.

Сейчас все иначе. Наша армия с 2014 года, а особенно с началом полномасштабной войны – это элита, это креатив, это пример для всего мира. И в любом случае сын будет осваивать военное дело, потому что нам приходится жить рядом с соседом, который держит наготове всевозможные ножи. Он должен разбираться и в тактике, и в тактической медицине, и в управлении дронами. Базовые навыки для парня – это обязательно.

А вот хотел бы я, чтобы он стал именно военным? Здесь вопрос со звездочкой. Пожалуй, больше «да», чем «нет».

– Что для вас значит быть отцом?

Быть отцом – это быть примером, всегда быть на его стороне и собственными поступками показывать, как должен вести себя мужчина. Сын для меня сейчас – самая большая мотивация становиться лучше, быть мужчиной во всех проявлениях.

Отцом я стал в зрелом возрасте – мне исполнилось 38, когда он родился. И очень хочу быть ему другом: чтобы с любым вопросом или проблемой он знал, что всегда может обратиться к отцу – без осуждения, а с адекватным советом и простым дружеским диалогом. Чтобы он сам принимал решения, как ему поступать дальше и какой выбор делать.

– Как известно, вы похудели почти на 40 килограммов. Это было желание лучше выглядеть или, прежде всего, вопрос здоровья?

После ранений и войны вся спортивная активность снизилась. Из-за контузии и ранений я начал все заедать, образ жизни стал малоподвижным. А от спорта у меня и так было много болячек – грыжи, подломленные ребра, переломы. В какой-то момент я понял, что мне трудно ходить: живот настолько перетягивал, что трудно было двигаться. Но самое тяжелое – это смотреть на себя в зеркало. Тебе кажется, что ты еще молод и красив, а видишь здоровенного парня, который совсем не похож на того, кем ты был.

Моя первая мысль была: в 38 выглядеть лучше, чем в 20. Еще на фронте я начал тренироваться и стараться питаться правильно, поэтому просил, чтобы привозили определенную еду, по возможности готовил себе сам. Когда я сбросил на фронте первые 20 килограммов, самочувствие заметно улучшилось: я стал более функциональным, бодрым, все аспекты жизни начали меняться.

А дальше захотелось достичь формы своей мечты. И тогда я поставил себе еще одну цель – выйти на соревнования. Доказать, что даже после ранений и контузии человек может вернуться в спорт, что любой ветеран способен социализироваться и что нет ничего невозможного. Выступал в ветеранской категории. Для меня это стало новым рубиконом в борьбе с самим собой, и меня очень поддерживали побратимы. Говорили, что я мотивирую и вдохновляю, потому что видели, как я готовился еще на фронте.

Ну и здоровье, конечно, пришло в норму, когда я сбросил с себя тот «мешок картошки» – 40 килограммов. Теперь я в хорошей физической форме: могу подтянуться 20 раз, 40 раз – на брусьях, 100 раз – отжаться, приседать с большим весом, пробежать 10 километров. В 38 лет я чувствую себя гораздо лучше, чем в 20. Цель достигнута. А главное – это мотивация для сослуживцев и для всех ветеранов: не опускать руки, меняться. Ну и пример для сына. Это, пожалуй, и была моя самая главная цель.

– Вы даже вышли на сцену бодибилдинга. Зачем вам был нужен этот вызов?

Я всю жизнь был спортсменом-соревнователем. С детства занимался вольной борьбой, потом плаванием и водным поло. Уже в Киеве занялся кроссфитом, тяжелой атлетикой, пауэрлифтингом, бегом с препятствиями. До полномасштабного вторжения я постоянно выступал на соревнованиях, добился многих успехов. С началом войны я, конечно, потерял форму, но не потерял желания выходить на сцену, соревноваться, побеждать.

Как я уже говорил, это была самая сильная мотивация - не сдаваться и привести себя в форму. И здесь дело не в режиме питания, а в ежедневных тренировках и дисциплине. День за днем я взвешивал все до грамма. Даже воду. Именно своей дисциплиной я горжусь; речь, прежде всего, о ней. А выход на сцену – это, пожалуй, уже мой ген, моя ДНК.

– Ни для кого не секрет, что многие люди начинают худеть и сдаются. А что помогло вам не сойти с дистанции?

В том-то и дело, что все хотят секрета, а на самом деле никакого секрета нет. С годами я понял: к успеху ведут монотонные, однообразные действия. Если это и можно назвать секретом, то мой заключается в отсутствии выбора. У меня есть расписанный план питания и план тренировок, и его невозможно отменить.

Ничто не может помешать тому, чтобы тренировка сегодня состоялась: какие бы ни были обстоятельства, пусть даже третий-четвертый час ночи – это не имеет значения, она должна состояться. Я ем ту еду, которую приготовил себе с вечера, и у меня нет выбора съесть что-то другое. Есть только моя еда. И я от этого не впадаю в депрессию: она мне вкусна, я ее люблю, просто нет возможности съесть что-то вредное.

Окружение, конечно, помогает, но на этом пути ты один на один с собой – здесь нет помощников и советчиков. Ты каждый день должен делать одно и то же, и именно это приводит к успеху. А не так, что человек взялся, сменил рацион, купил лучший зал и тренера, измотался на одной тренировке и уже хочет, чтобы жир, который накапливался 30 лет, за неделю куда-то испарился. Так не бывает, и именно поэтому люди и сдаются.

– Какие привычки помогают вам и дальше оставаться в форме? Было бы интересно узнать ваши фитнес-секреты

Секрет на самом деле очень прост: я привык, что обычная еда доставляет мне удовольствие. Система наслаждения и выработки дофамина у всех одинакова. Люди часто ищут это наслаждение в еде: стресс, который нужно заесть, да еще и запить. Быстрый, кратковременный выброс дофамина, который на самом деле ничего не дает. А я научился получать удовольствие от простой, но вкусной еды. Вечером готовлю все 4 приема пищи, беру с собой четыре контейнера и заранее знаю, что и когда буду есть. Ситуации «нет еды» у меня просто не бывает.

Если я где-то съем бургер или пиццу, мне после этого становится плохо, и я чувствую себя так, будто в болид залил 76-й бензин: на нем тоже можно ехать, но не так. А когда ем свою здоровую пищу, то как будто залил супер-топливо с высоким октановым числом, и организм работает соответственно. Поэтому весь секрет заключается в постоянстве, в дисциплине, в том, чтобы каждый день делать одно и то же. И я понимаю, что это навсегда, а не какая-то очередная диета. Я сделал из этого образ жизни. Самый большой кайф в том, что это я управляю едой и обстоятельствами, а не они мной. Мне нравится самому делать свой выбор. Вот, пожалуй, и есть мой главный секрет.

– Чего сегодня больше всего боится Владимир Ращук?

Я привык доверять людям, верить им, и не могу жить в постоянном страхе, что меня предадут. Но, пожалуй, больше всего боюсь именно того, когда со мной ведут двойную игру – этих предательств и «ножей в спину».

А еще боюсь чего-то не сделать. Я в том возрасте, когда уже точно знаю, чего хочу, кто я и что чувствую. Сделать что-то мне не страшно, а страшно потом сожалеть, что мог, но не сделал. Эти две вещи, наверное, и пугают больше всего.

– Позволяете ли себе мечтать? Если да, то о чем?

Я по натуре мечтатель, поэтому, наверное, именно это и держало меня на плаву в самые тяжелые времена, ведь мечты не давали сосредоточиться на плохом.

Я очень мечтаю снова жить в стране без ограничений и снова летать на самолетах, даже хочу научиться пилотировать одномоторный самолет. Мечтаю снимать свое кино: не как режиссер, ведь режиссерских амбиций у меня нет, а как владелец продукта. Вокруг столько талантливых людей, которые тоже мечтают, и я их сейчас, можно сказать, коллекционирую. Ведь в тяжелые времена люди перестали мечтать, а мир держится именно на мечтателях.

И, как ни парадоксально, мечтаю о собственном жилье, потому что его у меня до сих пор нет. Хочу с нуля построить свой дом, уже даже рисую его проект. Что-то очень простое. Как и для каждого мужчины, построить дом – это одна из базовых потребностей. Вот об этих трех вещах я сейчас и мечтаю. Ну и просто быть счастливым.

– Когда закончится война, что вы сделаете в первую очередь?

В первую очередь – демобилизуюсь. Я никогда не планировал быть военным. Сейчас я капитан Национальной гвардии, до которого дорос из солдата за время войны. То, что я стал эффективным на этой войне, уже о чем-то говорит, но я об этом не мечтал.

Поэтому первым делом, как, думаю, и большинство военных, я демобилизуюсь. А во-вторых, наверное, уеду куда-нибудь на три месяца за границу. Хочу впечатлений, хочу снова почувствовать жизнь, хочу увидеть мир. Вот, собственно, и все. Очень простые вещи.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: «Каждое слово со сцены имеет значение»: продюсер Сергей Чудаев – о том, как война изменила украинский театр и существует ли культурная цензура